Тема вины за гибель советского государства – очень живая. Она не может быть закрыта до тех пор, пока существует фактический договор между обществом и новым государством о разделе интересов. Кто-то в оппозиции склонен утверждать, что этого договора на самом деле нет, а российская власть представляет собой форму тирании, но такая точка зрения представляется слабой. Люди не требуют расширения реальных политических свобод и не настаивают в массе своей на праве влиять на политические процессы.

Надо понимать, что это влияние в чистом «демократическом» виде в мире не встречается. В той или иной форме такой договор существует в любой, даже самой демократической стране мира – и везде он сводится к большей или меньшей мягкости правящего класса по отношению к эксплуатируемым массам. Разумеется, степень мягкости в каждом конкретном случае обусловлена отнюдь не гуманизмом, а интересами выживания правящего класса, которые, в частности, предполагают, что чрезмерно давить не следует, чтобы не получить всплеск революционных настроений. Соответственно различается цена, которую стороны договора предлагают друг другу.

Крах Советского Союза был осуществлен правившим режимом (правившим классом очень специфического рода, который мы, чтобы не уйти слишком далеко в теоретические изыски, сейчас разбирать не будем) при пассивном отношении широких народных масс. Эта пассивность была в значительной мере организована частью правившего класса, исподволь готовившей свою трансформацию в «освободителей от проклятого советского прошлого», но также была оплачена. Правда, оплачена обещаниями – каждому свое.

Надули в итоге совсем не только «простой народ». Интеллектуальной элите, например, обещали вхождение в Европу – в форме национального государства. По прошествии нескольких лет оказалось, что национальное государство не формируется по целому ряду причин – а главная из них, конечно, отсутствие западных гарантий. Консолидированный Запад не дал гарантий на интеграцию даже предельно лояльному правительству Черномырдина (читай – Эла Гора), одновременно требуя создания национального государства (читай – отделения территорий). Именно поэтому ельцинский режим, по природе своей ненавидящий любое государство на территории от Европы до китайских границ, все же не пошел на форсированный раскол страны и в конце концов выдвинул наверх группировку, которая после ряда демонстративных шагов навстречу США столь же демонстративно от них отвернулась, запустив некие занятные игры с Китаем (очевидно, начитавшись историй о двойных агентах).

Таким образом, обманут оказался и сам советский правивший класс – целиком, даже его трансформировавшаяся часть: своими собственными обещаниями. Они не получили существенного увеличения полномочий, увеличили потребление, но многократно подняли соответствующие риски, а главное – истощили государственные возможности (да само достояние страны), за счет которых это потребление ведется.

Источник краха и молчаливое содействие большей части населения этому краху, оплаченное, впрочем, не только обещаниями, но и, например, приватизацией жилья (что гораздо более конкретно для любого гражданина, нежели любые потери, связанные с крахом государства!), делают вопрос о народной вине чрезвычайно сложным.

Прежде всего здесь следует оставить любые попытки сконцентрировать вину на любом отдельном поколении – поскольку это снижает роль правившего класса, а также создает некую двусмысленность: хотите обвинять отцов, тогда откажитесь от их наследства. А их наследство – это не только приватизированные квартиры, но и смысл, от которого они отказались (да и все ли отказались? Кто и от чего отказался – спросите вашего отца, что он ответит?). Дедовскую память мимо отца не передашь, и победу в Великой Отечественной войне также придется отдать, если осудить дела отцов. Ведь отцов воспитали в тех семьях – победивших фашизм, разве нет? Осудить придется все предшествовавшие поколения, потому что придется поднять вопрос о воспитании, системе образования и тому подобном. Проще говоря, если люди, победившие фашизм, так воспитали своих детей – следовательно, они были порочны, и не была ли тогда порочна и сама Победа над фашистской Германией?

То есть любое осуждение по поколению в конечном итоге ведет к осуждению советской (и всей российской) истории в целом.

Да, существует и такая позиция. Но она отнюдь не состыкуется с темой «предательства» СССР его народом. Она, скорее, присуща тем людям, которые ненавидят не только СССР, но и любое государство на нашей территории, способное противостоять империалистическим притязаниям соседей. Вообще такая ненависть в последние сто лет приобрела классовый характер – очень уж многие боятся русского народа, который однажды так весомо ответил эксплуататорам, что тем из них, кто остался в живых, пришлось бежать даже на другие континенты.

Возвращаясь к теме вины, отметим, что указанные причины краха заставляют весьма глубоко задуматься над тем, а что на самом деле было предано. Что или кого следует считать преданным? Государство? Но госаппарат не оказал противодействия трансформации, что возможно только при соответствующем согласии большинства аппарата (или наиболее активной, реально действующей его части). Народ? Но народ повел себя также. Немногие вышли на защиту СССР, большинство промолчало, и, претерпев чудовищное социальное упрощение, смирилось с ним за определенные гарантии умеренного благосостояния (чуть выше нищеты) и теоретическое право покинуть страну (для жизни в еще большей нищете, но среди чужих). Тогда, предано было нечто невещественное. Кровь, пролитая в войне, была ценой не только за жизнь народа (Твардовский написал: «Ради жизни на земле» - но ведь не только ради жизни!), но и за то, какой эта жизнь должна быть – за коммунистический идеал человека и общества. Жизни миллионов были отданы за великую мечту, которая была содержанием Советского строя, его движущим огнем и которая действительно была предана.

Но речь идет не о государстве или территории – народ вправе менять свое государство так, как он пожелает, даже уничтожить его (это ведь и есть право на революцию – как ни парадоксально такая формулировка звучит в отношении развала Советского Союза. Назовите это контрреволюцией, но суть ситуации от этого не изменится), речь идет об идеале – и вот здесь появляется вопрос о том, вправе ли народ отказаться от своего идеала. Идеал здесь – не пустое слово. Это нечто, ради чего была разрушена старая (с точки зрения многих совсем не глупых людей – весьма перспективная) система – империалистическая Россия. Разрушена с большой кровью. Затем этот идеал был еще раз омыт в крови – для защиты от другого, черного идеала фашизма. Имел ли народ право после многомиллионных жертв, после страшной памяти в каждой семье, отказаться от своей мечты?

И этот вопрос не имеет ответа, потому что нельзя сказать когда и почему идеал перестал «греть». Когда на самом деле погас этот священный огонь, что случилось с идеалом, и не было ли на самом деле обратного предательства – когда обещанное оказывается недостижимым, но требует все большей и большей крови. Никто серьезно не будет утверждать, что огонь погас вместе с развалом СССР – процесс гниения шел очень долго и до этого. Когда он начался и кого следует в этом обвинить? Какое поколение?

Поэтому практический смысл имеет только осуждающая оценка в отношении тех представителей советского правившего класса, которые интегрировались (явно или опосредованно – например, через своих родственников, друзей и политконсультантов, как некоторые бывшие предсовмина) в новый правящий класс, осуществляющий эксплуатацию народных масс в наше время. Следует атаковать только их! Изучать их жизнь, вскрывать бизнес, мотивы, чаяния, играть на их противоречиях, заставлять их сталкиваться между собой (именно от них идут нити ко всем нынешним реально играющим политическим группам!). Чтобы сменить строй, следует развернуть классовую борьбу, а не войну в эксплуатируемых классах между поколениями. Следует атаковать эксплуататоров, используя и аргументы исторической памяти, и аргументы уничтожения СССР.

Это кажется таким ясным. Разве с народом надо разговаривать, осуждая его прошлое? Обвиняя в предательстве его старшее поколение? Полно, мы не вправе это делать. За память о жертвах своих семей на алтарь коммунистического идеала каждый несет ответственность перед своими могилами. Не беспокойте их, тихий разговор памяти идет сейчас в очень многих семьях, и с каждым годом таких семей становится больше, потому что новый идеал не возник, а старый еще не до конца забыт, и может, должен родиться вновь.

Этот огонь будет найден, когда угнетенные снова объединятся против своих угнетателей. Не судите отцов – и, может быть, они все же пойдут вместе с вами.

Сергей Железо